Мы открыли этот исток 16 июля 2007-го, и высота его оказалась 1670 метров — те же четыре цифры! Пока мы
прикрепляли нашу памятную табличку, кипятили чай, пили армянский коньяк, специально донесённый в этот глухой край, на небе светило солнце, стрекотали кузнечики, пели птицы. Природа радовалась вместе с нами. Но как только наши торжества по случаю открытия истока Лены закончипись, грянул дождь. Да какой! Байкальские боги ненавязчиво давали нам понять, чтобы мы потихоньку убирались из их владений и не злоупотребляли их гостеприимством, Но мы уже сделали наше дело: прошли «непроходимый» Рытый, открыли настоящий исток Лены, удлинив её на 5 километров и приподняв на 100 м!
Оглядываясь назад, я часто думаю: а всё-таки Рытый — таинственное место. Почему из трёхсот ручьёв и рек, впадающих в Байкал, аборигены выбрали в качестве местожительства байкальского злого духа именно Рытый? И нахожу, что для этого были обьективные основания.
Гигантский конус выноса на мысе Рытый говорит лишь о том, что долина пережила вселенскую катастрофу. Такое количество обломочного материала сам Рытый вынести не мог. Судя по морфологии долины, Рытый был местом разгрузки ледникового щита, который разрушился 10 000 лет назад. Вся гигантская масса воды серией мощнейших селевых потоков с грохотом и рёвом стопе-тиями, а может, тысячепетиями со скоростью курьерского поезда, всё уничтожая на своём пути, мчалась к Байкалу. Пещерный страх перед Рытым — просто историческая память поколений местных жителей. Долины типа Рытого крайне редки на земном шаре. Гляциологи называют их термином «спиллвей» (долины сброса талой воды). Крутой и узкий каньон, пропиленный талыми водами последнего ледника, и сейчас смертельно опасен для человека. Дождь в долине Рытого приводит к сильнейшему подьё-му бешено несущейся воды, и не дай бог
в это время оказаться на пути потока. Нас Рытый пропустил, и Алексеевич, наш спасатель-альпинист, к счастью, не понадобился.
Постскриптум. И всё-таки пребывание на Рытом не прошло для нас совсем безнаказанно. Из шестерых участников экспедиции хорошие любимые собаки были у троих: у Эрика Бутакова, Евгения Любимова и у меня. И в течение месяца после нашего возвращения собаки умерли у всех троих — две в Иркутске и одна в Москве. Уверен — случайность! Но мои сибирские друзья думают иначе: приняв наше подношение, Ухэр-Нойон смягчился, но гибелью собак показал нам, что нарушение запрета не может оставаться безнаказанным1