Самый отважный из группы пошел первым, сжимая пожарный то­порик. Оказавшись внизу, он остановился, недоуменно моргнул и мгновение спустя, когда тишину прорезал жалобный вопль, уронил топорик, едва не поранив ногу.
Где-то в полутьме выла женщина.
Мужчина выругался, подхватил топор и, вздымая его перед собой, словно боясь нападения, двинулся вперед.
Вой оборвался сдавленным писком. Чей-то голос монотонно по­вторял:
— Нет, нет, нет, пожалуйста, нет.
Руби протиснулась вперед. Подвал оказался прекрасно оборудо­ванной мастерской, забитой компьютерами и разнообразным обору­дованием. Руби пересекла подвал, не выпуская из рук чудо-веревки. Кто знает, когда придется подвязать что-то или уберечь это что-то от падения. Поэтому она захватила веревку — и поэтому напрочь забы­ла, что держит ее в руках.
Руби уставилась на поэтессу. Удивительно, какой крошечной она кажется сейчас, когда лежит на полу, свернувшись калачиком, закры­вая молочно-белыми руками искаженное ужасом и мукой лицо.
— Только не мучайте меня слишком долго, — взмолилась Бренда. — Помилосердствуйте. Убейте художника, но... не... не нужно причи­нять лишней боли.
Старушка от неожиданности оцепенела.
Незваные гости и понятия не имели, что на них направлено с полдюжины камер. Планета наблюдала, как Руби возвышается над соседкой. Наконец до мудрой старой женщины дошло, что все это значит.
И тут она рассмеялась. Громко. Отрывисто.
И очень грустно.
А что еще оставалось делать?
Хихикнув напоследок, она всхлипнула и, хрустнув ревматически­ми суставами, опустилась на колени.
— Так это не имело ничего общего с поэзией в снегу! — восклик­нула она. — Удобное прикрытие, верно? То, что вы тут вытворяете — это какой-то дурацкий... перформанс... Я права?
Соседка нервно дернулась.
— Недолговечность искусства и гения, — заключила Руби. — Именно это вы надеялись показать нам всем.
Бренда осторожно выглянула из-за широко расставленных, паучь­их пальцев.
— Ах, ты бедняжка... — Руби уронила веревку и протянула ей обе руки.
— Знаешь, мне ужасно тебя жаль.