Впрочем, не раз я слышал вы­сказывания (причем писатель­ские), что-де нынешняя фантасти­ка настолько универсальна, а знактата государственных установок «как писать и о чем писать», долж­на бы вспениться новыми яркими книгами, новыми талантливыми именами... Но, как ни парадок­сально, произошло прямо противо­положное. Подростковая литера­тура избавилась не только от над­зора цензоров, но и поддержки государства, без которой, как вы­яснилось, она нормально разви­ваться не может. И вся детская проза с ее оставшимися в прошлом традициями, вдруг начала стреми­тельно хиреть, она попросту ока­залась не готова к свободному плаванию. Она и не сможет сво­бодно плыть: воспитание подрас­тающего поколения — задача, простите за пафос, государствен­ная. Государство же освободило себя от такой утомительной обя­занности. А результат? Социаль­ная незащищенность детей — это лишь одна статья. Но есть еще и незащищенность духовная. А, как известно, существенную роль в формировании духовного мира ре­бенка играет именно литература. Но о чем мы можем говорить, если одним махом разрушили саму сис­тему детского и подросткового чтения? В конце 1990-х — начале 2000-х годов закрылись оба Цент­ральных Дома детской книги в Мо­скве и Петербурге, здания отдали каким-то невнятным коммерче­ским структурам; половину детских библиотек постигла та же судьба, единственный профессиональный журнал «Детская литература» прекратил свое существование, а это значит, что подростковая словесность ко всему прочему лиши­лась и собственной критико-лите-ратуроведческой базы. И жирный восклицательный знак в этом «пе­ределе» поставил новый фило­софский словарь из серии «Чело­век», авторы которого посчитали необязательным включать в него такие «лишние» понятия, как «Детство» и «Ребенок»...
И чего же мы можем ждать от растерявшихся детских писате­лей? Взрослая литература смогла подстроиться под требования но­вого времени, детская — нет. По­пытка Эдуарда Успенского осве­жить свой популярнейший цикл за счет введения атрибутов дикого капитализма (бандюки-рэкетиры, олигархи и т.п.) привела к обруше­нию почти утопического, уютного мирка Детства под названием «Простоквашино».
Что же произошло, почему писа­тели вдруг растерялись? В беспре­дельные 1990-е рухнула систе­ма этических координат, а следом оборвалась, казалось, прочная связь между писателем и читате­лем-ребенком. Русские писатели просто уже не знали, на каком язы­ке разговаривать с новым поколе­нием. Даже великолепная трилогия Юлия Буркина и Сергея Лукьяненко «Остров Русь», написанная в луч­ших, классических, традициях под­ростковой НФ 60—80-х, имела весьма умеренный успех, несмотря на беспроигрышные имена-брэнды.